- Детство Райха
Детство Райха — это классический фрейдистский кошмар. В 14 лет Вильгельм Райх становится случайным свидетелем измены матери с его домашним учителем. Мальчик рассказывает об этом отцу. Начинается домашний ад. Мать, не выдержав позора и тирании мужа, покончила с собой. Отец после случившегося впал в глубокую депрессию и намеренно искал смерти: он часами стоял в ледяной воде на рыбалке, в итоге заболел туберкулёзом и умер через 3 года.
Райх до конца жизни нёс груз ответственности за смерть родителей, и его маниакальное желание освободить человечество от сексуального подавления можно считать попыткой ретроактивно спасти свою мать. Он верил, что если бы общество не было так закрепощено морально, его мать не чувствовала бы такой вины, а отец не превратился бы в тирана.
Когда началась Первая мировая война, ферма Райха была разрушена, и он отправился на фронт офицером австрийской армии. Позже Райх писал, что именно в окопах Первой мировой войны он увидел, как мышечный панцирь солдат превращает их в роботов-убийц.
- Мышечный панцирь и психосоматика
Главный вклад Райха в понимание строения психики — это идея психосоматического единства. Он считал, что любая психологическая травма — какая-то детская обида или страх — не улетают куда-то в космос, а оседают в нашем теле. Вы хотели врезать начальнику, но сдержались? Значит, у вас будет спазм в челюсти. Хотели разрыдаться, но «вы же настоящий мужчина» или «сильная женщина»? Получаете ком в горле. Вы боитесь ошибиться? Значит, у вас будут зажатые плечи.
Когда вы годами подавляете свои эмоции — гнев, слёзы или обиду — то ваши мышцы просто забывают, как расслабляться. И в итоге на человеке вырастает невидимый железный костюм, который Райх называл мышечным панцирем. С одной стороны, этот панцирь нас защищает, чтобы мы, например, не разревелись на важном совещании. Но со временем эта броня ржавеет, сжимается, и мы обнаруживаем себя запертыми в консервной банке, где тяжело дышать и где спина ломится так, как будто мы разгружали весь день вагоны.
- Три слоя личности
Подобно Фрейду, Райх делил человека на три слоя, только называл их несколько иначе.
Первый уровень — это маска, это фасад, то что принято включать, когда мы заходим в офис или на семейный ужин. По сути, это наша аватарка для внешнего мира, которую мы показываем людям, пока наши настоящие эмоции сидят где-то в подвале и копят на психотерапевта.
Если снять с человека маску вежливости, мы попадаем в зону, где живут садизм, ярость, жадность, похоть и лютая ненависть. Это тот самый внутренний демон, который просыпается, когда нам наступают на ногу в метро или когда коллега берёт нашу подписанную кружку.
Но Райх не считал, что человек рождается говнюком. Все эти жуткие импульсы, от которых нам самим страшно — это не наша истинная природа. Это просто испорченная, забродившая жизненная энергия. Представьте себе чистую горную реку, которую просто заблокировали бетонной дамбой из дурацких запретов, токсичного воспитания и стыда. Вода там застоялась, затухла, зацвела, и в ней завелись болезнетворные бактерии. Именно вот этот болотный, тухлый замес и есть промежуточный слой личности.
Если пробиться через болотную тину второго слоя, мы попадаем в биологическое ядро. Райх утверждал, что в самом сердце каждого из нас живёт абсолютно здоровый, кайфующий хиппи. Здесь нет никакой злобы, тут живёт чистая пульсирующая энергия.
- Бестиарий характеров
Райх стал отцом всей телесно-ориентированной психотерапии. Если вы когда-нибудь слышали совет «продышать ваш гнев» — это и есть наследие Вильгельма Райха. Согласно ему, характер человека — это своего рода застывшая форма его защитных реакций. Если генитальный характер — это идеал, это человек-дзен, у которого всё течёт, пульсирует, у него космические оргазмы, то остальные типы — это различные виды ментального и телесного садомазохизма.
Райх, по сути, создал первый в мире психологический бестиарий. То есть то, что вы называете своим сложным характером или своей «изюминкой», на самом деле просто форма вашей деформации и психического увечья.
Первым в нашем параде неврозов идёт мазохистский характер. Мазохист — это профессиональный мученик, для него высшее наслаждение — страдать так, чтобы все вокруг чувствовали себя виноватыми. Внутри у мазохиста дикий страх проявить реальный гнев или получить чистое удовольствие, поэтому он выбирает душить всех своим несчастьем.
Пассивно-женственный или истерический характер включает режим «секс-бомба». Он стреляет глазками, носит глубокое декольте или расстёгнутые рубашки, если это мужчина. Он постоянно источает флюиды во внешнюю атмосферу, но внутри такой человек носит панический страх настоящей эмоциональной и физической близости. Сексуальное поведение для него — просто способ контролировать партнёра и держать его на безопасной дистанции.
Следующий — фаллическо-нарциссический характер. Это человек-танк, у которого на лбу написано, что он лучший, а вы все — грязь из-под ногтей. Он высокомерен, агрессивен, зациклен на успехе и статусе. Секс для него — это не про нежность, а про доказательства своего доминирования. И под этим титановым панцирем на самом деле прячется дикий страх оказаться слабым и ничтожным, поэтому он нападает первым.
Принудительно-импульсивный характер — это перфекционист. Если у такого человека карандаши на столе лежат не по цветам радуги, у него начинается нервный тик. Он одержим правилами, чистотой, графиками и списками. Принять спонтанное решение для него — как прыгнуть с парашютом. Чувства такого человека полностью заблокированы.
И наконец, оральный характер — это психологический вампир, которому не додали любви, внимания и заботы. Ему жизненно необходимы ваши лайки, ваше одобрение и звонки каждые 5 минут о том, что он самый классный. Такой человек склонен впадать в депрессию при малейшем намёке на игнор.
Райх считал, что эти типы характера — не приговор, а способ выживания. Когда ребёнок сталкивается с враждебной средой, он замораживает свои чувства в мышцах.
- Ловушка типологии и критика Делёза
В общем, Райх создал вот эту схему характеров. Но как и с любым острым ножом, им можно либо приготовить шедевр, либо случайно отрезать себе палец.
С одной стороны, эта конструкция снимает с человека чувство вины: теперь ты не злобная тварь, которая орёт на людей, у тебя просто фаллическо-нарциссический панцирь, который ты отрастил в детстве, чтобы выжить. Твоя токсичность — это не твоя суть, это твоя броня. Теперь проблема токсичности превращается в чисто техническую задачу. То есть человек думает: «Так, у меня тут заржавел болт в челюстном сегменте, надо его смазать или расслабить». То есть никакого самобичевания, просто плановое техобслуживание.
Однако отсутствие личной вины подразумевает и отсутствие личной ответственности. Поэтому возможно, что человек начнёт рассуждать совсем наоборот: «Ну, я такой вот оральный тип, мне положено ныть и требовать от вас любви, поэтому смиритесь, это всё моя структура характера». И как бы всё, привет. Вместо того чтобы ломать клетку, в которой человек сам себя запирает, он попытается украсить её обоями, провести туда интернет и поселиться там навечно.
Также такая типология предлагает нам некую нормативность, за что, собственно, критиковали Райха Делёз и Гваттари, несмотря на то, что они во многом ему наследуют. У Райха есть жёсткий идеал — генитальный характер. Всё, что в него не вписывается, объявляется патологией, что рождает, по мнению Делёза, новую иерархию, где естественность становится обязанностью, а неправильный оргазм — поводом для новой тревоги. Поэтому подобные системы могут быть полезны как временные строительные леса для изменения характера в ту сторону, которую бы вам хотелось, но их просто нужно вовремя отбросить.
- Встреча с Фрейдом и раскол в теории либидо
В 21 год, в 1918 году, Райх вернулся с фронта и поступил на медицинский факультет Венского университета. Он прошёл курс за 4 года вместо шести, потому что учился очень фанатично. Будучи студентом, он организовал в университете семинары по сексологии, где студенты сами приглашали профессоров читать лекции на запретные темы. Именно в рамках подготовки этого семинара Райх отправился к Фрейду за списком литературы и советом.
Когда двадцатидвухлетний Райх зашёл в кабинет к шестидесятитрёхлетнему Фрейду, то он ожидал встретить строгого учёного, который будет давить своим авторитетом, но Фрейд принял его чрезвычайно тепло. Позже Райх писал, что Фрейд был первым человеком, который не заставил его чувствовать себя ничтожеством.
Райх быстро стал частью ближайшего круга Фрейда. В двадцатом году его уже приняли в Венское психоаналитическое общество, и вскоре он стал ассистентом в клинике Фрейда, где со временем занял пост вице-директора. Фрейд долгое время считал Райха своим блестящим наследником, пока их взгляды на природу либидо и на политику не разошлись окончательно.
В тридцатых годах Фрейд подарил Райху свою работу «Три очерка по теории сексуальности». Для молодого Райха эта книга стала откровением. В ней Фрейд описал сексуальность как мощную биологическую силу. Райх воспринял всё буквально: если секс — это энергия, значит, её можно измерить и вылечить человека, дав этой энергии выход.
Но со временем сам Фрейд начал отходить от чистого биологизма. Он ввёл понятие влечения к смерти, или Танатос, и идею о том, что культура возможна только через подавление сексуальности, через сублимацию. Для Райха это было предательством их общего дела, между ними возник философский и научный конфликт.
Райх настаивал, что человек несчастен, потому что общество запрещает ему секс. Фрейд же стал утверждать, что человек несчастен по природе, потому что в нём борются инстинкт жизни и инстинкт смерти. У Фрейда либидо — это тонкая психическая энергия, которую надо сублимировать в искусство и в науку. Позиция Райха состоит в том, что либидо — это буквально электричество. Если человек не получает качественной разрядки или оргазма, это электричество застаивается, превращается в яд и в мышечный панцирь.
Райх заметил, что пациенты часто говорят правильные вещи, понимая свои проблемы не хуже своего психоаналитика, но их тела лгут. А если пациент сжимает челюсти или кулаки, то бесполезно обсуждать его сны — нужно сначала расслабить челюсть. Райх начал трогать пациентов. Он мог нажать на грудную клетку, чтобы спровоцировать глубокий вдох, или массировать шею. Для консервативной Вены тридцатых годов это выглядело как сексуальное домогательство или медицинское шарлатанство. Кроме того, Фрейд боялся, что если психоанализ свяжут с радикальным марксизмом Райха, нацисты, которые уже набирали силу, запретят его ещё быстрее. В 1934 году на конгрессе в Люцерне Райха просто вычеркнули из списков ассоциации, и он узнал об этом только из газет.
- Движение Секс-Пол и сексуальная революция в СССР
В двадцатых Райх решил, что лечить неврозы в кабинетах — это как вычерпывать море чайной ложкой. Он вступил в Компартию Австрии, потому что верил, что невроз — это продукт капитализма. Бедность, тесные квартиры, где дети видят секс родителей, строгая мораль — всё это делает людей зажатыми рабами. Чтобы наступила революция, нужно сначала раскрепостить тело.
Райх открыл в Вене клиники половой гигиены для рабочих. Суровые пролетарии приходили обсудить забастовку, а Райх впаривал им лекцию о том, что для победы над буржуазией нужно правильно дышать и не подавлять либидо. Кому это, спрашивается, могло не понравиться?
Райх создал движение «Секс-Пол» (Общество сексуальной политики). Его брошюры пользовались оглушительным успехом, выходили тиражами 100 000 экземпляров, потому что вместо сухих лозунгов там писали про право на развод и важность контрацепции. Движение Секс-Пол было уникальным гибридом психоанализа и марксизма. В начале тридцатых оно насчитывало около 20 000 членов. Райх ездил по рабочим кварталам на специальном фургоне, который служил мобильной клиникой и лекторием. Главный тезис Секс-Пола: сексогнетение равно политическое рабство. Если человек не может распоряжаться собственным телом, он отдаст свою волю диктатору. Невозможно быть свободным, когда три поколения семьи спят в одной комнате, поэтому Райх требовал доступности абортов и противозачаточных для бедных.
Райх писал, что половое подавление — это не вопрос морали, это метод превращения людей в послушное стадо. «Человек, который боится собственных желаний, будет бояться и полицейского», — писал Райх. Компартия Германии была в ужасе от его популярности: партии нужны были бойцы, которые готовы умирать за идею, а Райх предлагал им людей, которые слишком заняты своим собственным удовольствием, чтобы идти в атаку. Поэтому в 1933 году его исключают из Компартии Германии с формулировкой «за интерес к темам, не имеющим отношения к политике».
Райх очень надеялся на Советский Союз. В 1929 году он поехал в Москву, ожидая увидеть там сексуальный рай. Как известно, первая сексуальная революция в мире случилась именно в СССР сразу после прихода большевиков к власти. Советская Россия первой в мире декриминализовала гомосексуальность в семнадцатом году и легализовала аборты в двадцатом. Процедура развода стала предельно простой. Среди молодёжи была популярна идея, которую приписывали Александре Коллонтай, что в коммунистическом обществе удовлетворить половую потребность должно быть так же просто, как выпить стакан воды. Сама Коллонтай продвигала концепцию «новой женщины» и «любви-товарищества», свободной от экономического рабства. В городах проходили марши обнажённых людей, отрицавших буржуазные предрассудки в одежде.
Однако в тридцатые годы при Сталине началась сексуальная контрреволюция: аборты запретили, гомосексуальность снова стала уголовным преступлением, а во главу угла поставили крепкую патриархальную семью. Но тогда, в двадцатых годах, Райх с восторгом следил за переменами в России, его труд «Сексуальная революция» базировался на анализе именно советского опыта двадцатых годов. Когда в тридцатых СССР начал поворачиваться снова к консерватизму, Райх жёстко критиковал сталинский режим за предательство идей освобождения и подавление естественной сексуальности. Райх понял, что советские лидеры — те же самые люди в панцире, что и капиталисты, они просто сменили одну форму подавления на другую. Он вообще разочаровался в политике, решив, что никакая революция не сработает, пока люди остаются роботами с зажатыми мышцами.
В итоге Райх оказался в уникальной ситуации: психоаналитики считали его сумасшедшим коммунистом, коммунисты считали его сумасшедшим извращенцем, нацисты считали его евреем (кем он, собственно, и был). Сталин и руководство Коммунистической партии Германии считали, что Райх разлагает молодёжь, они говорили: «Сначала революция, а потом уже оргазм». Райх отвечал: «Если рабочий забит дома женой и Богом, он и на заводе будет рабом».
- Массовая психология фашизма и семейная фабрика
Точка невозврата наступила, когда он опубликовал свою работу «Массовая психология фашизма», где он прямо сказал, что советская семья при Сталине становится такой же авторитарной, как при Гитлере, после чего его исключили из партии в тридцать третьем году.
Для Райха Гитлер не был случайным психопатом или просто каким-то хитрым политиком, который дорвался до власти, обманув всех. Он считал фюрера зеркалом, в котором отразился панцирь миллионов немцев. Нацистское приветствие «Хайль» и маршировка — это просто апофеоз мышечного панциря. Когда у человека заблокированы эмоции, он чувствует себя раздавленным. Жёсткая дисциплина, форма, прямая спина дают ему суррогат стержня, какой-то экзоскелет. Человек с зажатым тазом и грудью чувствует себя сильным только тогда, когда он — часть стального легиона.
Гитлер предлагал людям коллективный панцирь вместо личной свободы. Он пришёл к власти и сказал: «Вам больше не нужно носить маску и быть приличными, чтобы чувствовать себя великими». Фашизм разрешил среднестатистическому Гансу выпустить своих демонов наружу: теперь можно было легально бить витрины, жечь книги и унижать других. Ганс почувствовал невероятное облегчение, потому что крышку кастрюли сорвало. Ганс марширует в толпе плечо к плечу с другими, и он чувствует вот это вот единство. «Это не любовь, — пишет Райх, — но это очень похоже на сильное физическое возбуждение». Человек, который был роботом-убийцей в окопах Первой мировой, внезапно почувствовал, что он живёт, но это жизнь вируса, а не здорового организма. По мнению Райха, он радуется не созиданию, а возможности наконец-то выплеснуть накопленную за годы панциря желчь под звуки оркестра.
Поэтому если вы предложите зажатому обывателю свободную любовь и творчество, — говорит Райх, — он испугается, потому что это требует от него разрушить свой панцирь, что больно. Но если вы предложите ему маршировать и ненавидеть тех или иных людей, то он пойдёт за вами с радостью, потому что это позволяет ему оставаться в панцире, в вот этой жёсткой структуре, но при этом чувствовать себя живым. Райх называл это садомазохистским характером, когда человек мечтает о сапоге, который будет его топтать, чтобы самому иметь право топтать кого-то другого.
Фашизм у Райха — это не политическая партия, это структура характера среднего человека, чьи биологические импульсы были подавлены. Для Райха семья не была оплотом ценностей, он назвал её «фабрикой авторитарной структуры». По его мнению, именно в уютных гостиных с кружевными салфетками ковалась психология человека, который позже с криком «Хайль!» пошёл сжигать людей. Буржуазная семья у Райха — это фашистское государство в миниатюре. Структура классической патриархальной семьи полностью, с его точки зрения, копирует структуру диктатуры, где отец — это фюрер, мать — верный исполнитель и пропагандист воли отца, а дети — это угнетённый народ, у которого нет права голоса. Поэтому ребёнок с пелёнок привыкает, что власть — это не про договор, а про страх и подчинение. Когда он вырастает, он подсознательно ищет «большого папу» — диктатора, который скажет ему, что делать, кого любить и кого ненавидеть. Ребёнок учится подчиняться внешнему авторитету, чтобы избежать боли и не лишиться любви, и это формирует личность, склонную к слепому подчинению и неспособную к критическому мышлению. Подрыв авторитарных отношений и воспитание детей в духе свободы, в духе уважения и поддержки является, по Райху, необходимым условием для построения свободного общества.
- Бегство в США, бионы и открытие Оргона
После прихода Гитлера к власти Райх стал мишенью номер один: он был евреем, коммунистом и «половым извращенцем» с точки зрения нацистов. Он пытался осесть в Дании или Швеции, но психоаналитическое лобби и консервативные политики выживали его и оттуда, ему постоянно отказывали в визах, называя его шарлатаном. В Норвегии он провёл несколько лет, занимаясь биоэлектрическими экспериментами, подключая людей к датчикам, чтобы измерить «ток удовольствия». Местная пресса устроила травлю, называя его опыты сексуальным оккультизмом. В 1939 году, за считанные дни до начала Второй мировой войны, он садится на последний пароход до Нью-Йорка, надеясь, что в стране свободных людей его наконец-то оставят в покое.
Если в Вене зажимы были в мышцах, то в США он пришёл к выводу, что зажимается не просто мясо, а какая-то космическая субстанция. В тридцатых годах Райх проводил опыты с микроскопом. Он был одержим поиском переходного звена между неживым и живым и изучал так называемые бионы — переходные формы между живой и неживой материей. Райх раскалял песок, уголь и перегной до температуры стерилизации, а потом помещал их в питательную среду. Под микроскопом он видел маленькие светящиеся пузырьки, которые пульсировали и двигались, и Райх решил, что это не бактерии (ведь он же всё тщательно постерилизовал), а бионы — частицы чистой жизненной энергии, которые самозарождаются из материи.
Академическое лобби посмеялось над такими результатами, заявив, что он просто плохо помыл пробирки, но Райх мало обращал внимания на такую критику. Он рассуждал так: если бионы существуют, значит, жизнь механистична и энергию можно накопить в ящики, а потом лечить ею рак. Именно из-за бионов Райх окончательно порвал с научным миром. Он перестал доказывать свои идеи коллегам и перешёл в режим непризнанного гения.
Райх заметил, что эти бионы светятся синеватым цветом. Позже он увидел это сияние в небе и решил, что это не оптический эффект, а энергия жизни, которую он назвал «оргон». Оргон, по Райху, вездесущ и имеет синий цвет. Он движется волнообразно, притягивается к органическим веществам и отталкивается металлом. Райх назвал своё мировоззрение органическим функционализмом. Согласно ему, здоровье — это когда оргон течёт свободно, а болезнь (как рак или фашизм) — это застойный оргон, который превращается в яд, когда натыкается на панцирь человека.
Чтобы лечить людей, Райх изобрёл аккумулятор — шкаф, сделанный из слоёв дерева и хлопка, которые притягивали оргон, и листов металла, которые отражали его внутрь. Пациент садился внутрь, и концентрация энергии жизни в его теле резко повышалась. Альберт Эйнштейн лично проверял этот ящик по просьбе Райха. Он подтвердил, что действительно температура внутри шкафа выше, чем снаружи, но он объяснял это просто конвекцией.
Интересно, что органомия существует и сегодня, но она раскололась на два очень разных лагеря: психотерапевтический и эзотерический. Многие современные психотерапевты используют методы Райха, но часто выбрасывают слово «оргон», заменяя его на «биоэнергию» или просто «снятие мышечного зажима». Они заставляют пациентов глубоко дышать, кричать и делать упражнения, чтобы разблокировать энергию. В Европе и США существуют целые институты, например Колледж органомии, где дипломированные врачи и психологи практикуют райхианскую терапию. Их амбиции, конечно, несколько скромнее, чем у самого Райха: они уже не обещают вылечить рак, но успешно работают с психосоматикой. В современной же медицине лечение оргонными аккумуляторами запрещено во многих странах, включая США, из-за судебного решения пятьдесят четвёртого года, которое признало их неэффективными для лечения физических болезней.
- Истинный оргазм
Для Райха настоящий оргазм был не просто приятным моментом в спальне, а единственным критерием психического здоровья. Он утверждал, что большинство людей (те самые 90%) путают оргазм с простой эякуляцией или пиком возбуждения. Райх описывал настоящий оргазм как четырёхтактный цикл: механическое напряжение, электрический заряд, электрическая разрядка и механическое расслабление.
Тело должно двигаться непроизвольно. Если вы сознательно контролируете свои движения, чтобы дойти до победного финала, по Райху — это уже не настоящий оргазм. Оргазм Райха на уровне ощущений — это не какой-то локальный взрыв в гениталиях, а волна, которая охватывает всё тело от кончиков пальцев до макушки. Он называл это плазматическим течением. После настоящего оргазма человек — это новая тварь, мир разделяется на «до» и «после».
Почему же 90% людей его не чувствуют? Мышечный панцирь работает как изолятор. Представьте, что энергия — это ток. Если провод, по которому течёт ток (то есть в данном случае наше тело), перебит зажимами в тазу, в шее или в животе, то ток просто не может пройти через всё тело. Большинство людей живут в состоянии хронического сексуального застоя. Они могут заниматься сексом хоть каждый день без перерыва на обед, но их панцирь не даёт энергии выйти, превращая её внутри в неврозы, рак или в агрессию.
— Параллели с наукой: Ван дер Колк, ПТСР и фасции
А теперь о том, как идеи Райха обретают новое дыхание в современной науке. Бессел ван дер Колк — психиатр, профессор и исследователь, который работает на стыке нейробиологии и психотравматологии, абсолютно признанный учёный и представитель научного мейнстрима. Ван дер Колк провёл знаменитый эксперимент: он помещал людей с посттравматическим стрессовым расстройством (ПТСР) в сканер МРТ и просил их вспомнить свою травму. У испытуемых полностью отключалась зона Брока — это центр в мозгу, который отвечает за речь. Из чего Бессел сделал вывод о том, что травма невербальна. Когда человек находится в шоке, он не может проговорить проблему. Это подтверждает тезис Райха о том, что психоанализ бессилен перед глубоким панцирем, потому что корень проблемы лежит там, где слова не работают.
Ван дер Колк доказывает, что при травме амигдала, или миндалевидное тело, переходит в режим гиперреактивности. Амигдала играет ключевую роль в формировании эмоций, особенно страха и тревоги, она отвечает за обработку эмоциональной информации и включение защитных реакций организма. Ветеран войны слышит хлопок выхлопной трубы: на уровне рацио он понимает, что это всего лишь машина, но его тело уже вбросило адреналин, мышцы спины превратились в камень, а дыхание перехватило. Это и есть мышечный панцирь в действии, тело реагирует быстрее, чем сознание. Ван дер Колк называет это тираническим прошлым, которое живёт в физическом тонусе.
Травмированные люди часто отрезают себя от своего тела, чтобы не чувствовать боли. У них низкая интероцепция — способность ощущать свои внутренние органы и мышцы. Исследования показали, что у людей с ПТСР неактивны зоны мозга, отвечающие за самоощущение, они буквально живут в голове, не чувствуя ног или живота. Как и Райх 80 лет назад, Ван дер Колк утверждает, что чтобы вылечить человека, нужно вернуть ему связь с его собственным телом. Но вместо оргонных аккумуляторов он предлагает йогу, которая учит чувствовать границы тела и управлять напряжением, какие-то театральные практики, которые позволяют безопасно проигрывать эмоции через позы и голос, а также техники глубокого дыхания, которые прорабатывают блуждающий нерв. Ван дер Колк считает, что если заставлять человека бесконечно пересказывать травму (чем занимается классическая психотерапия), это может привести к ретравматизации: тело снова переживёт ужас, а панцирь только сожмётся ещё крепче. То есть сначала нужно работать с телом, успокоить амигдалу через дыхание и движение, и только потом можно обсуждать какие-то смыслы произошедшего. Это и есть стратегия Райха: сначала расслабить мышцы, а потом спрашивать, почему они были сжаты.
Райх описывает пациентов, которые годами ходили к психоаналитикам и понимали все свои проблемы головой, но продолжали страдать от панических атак. Только начав заниматься практиками, которые были направлены на осознание физических ощущений — например, ритмичным дыханием, — они впервые почувствовали, что вышли из тюрьмы своего тела.
Современные исследования фасций также подтверждают инсайты Райха. Фасции интересны для нас тем, что они могут сокращаться под воздействием стресса независимо от мышств. Фасция — это непрерывная сеть соединительной ткани, которая окутывает каждую мышцу, каждый орган и нерв. Представьте себе плотный, облегающий костюм под вашей кожей, который соединяет вашу макушку с вашими пятками — это и есть фасция. Долгое время думали, что фасция пассивна, но в 2000-х годах немецкий исследователь Роберт Шляйп обнаружил в фасциях миофибробласты — клетки, которые позволяют ткани сокращаться. Выяснилось, что фасция может сжиматься под воздействием химических сигналов стресса, например при выбросе трансмиттеров, даже если сама мышца расслаблена. Это и есть панцирь на микроуровне.
Райх утверждал, что скованность — это не всегда волевое напряжение мышц, это некое застывание самой материи тела. То есть это схлопывание фасций вокруг мышцы, превращающее её в тугой жгут. Фасция в 6–10 раз богаче нервными окончаниями, чем мышца, она — главный передатчик сигналов в мозг о том, как мы себя чувствуем. Если стресс длится долго, фасция меняет свою структуру: из эластичной смазки она превращается в жёсткий клей или войлок. Она буквально запоминает позу страха или покорности, цементируя тело в защитной позиции. В фасциях заблокированы не эмоции в мистическом смысле, а проприоцептивные сигналы. Когда терапевт воздействует на фасцию, он размораживает сенсорные пути.
Джеймс Ошман — это американский академический учёный, который тоже ушёл в отрыв, в глубокую альтернативу, имеет степени по биофизике и биологии, он работал в крупнейших лабораториях мира, включая Кембриджский университет. Ошман не верит ни в какую магию, но верит в электричество. Его идеи базируются на том, что наше тело — это полупроводник. Белки коллагена в наших связках и фасциях работают как провода, проводя электроны и протоны. Он фактически перевёл термины Вильгельма Райха на язык биофизики: для него оргон — это не какой-то загадочный газ из космоса, а когерентные биоэлектрические потоки внутри живого матрикса. Фасции состоят в основном из коллагена. Ошман указывает, что коллаген обладает свойствами полупроводника и пьезоэлектрика. Пьезоэлектрик может генерировать электрический заряд при механическом сжатии. Нервные импульсы движутся быстро, но биоэлектрические сигналы через фасциальный матрикс распространяются практически мгновенно и по всему объёму тела сразу. Если в теле есть какой-то хронический зажим, то фасция в этом месте уплотняется, обезвоживается и теряет проводимость, биоэлектрический сигнал застревает. То что Райх называл застоем оргона, в теории Ошмана выглядит как нарушение микротоков и электромагнитной когерентности в тканях. Когда телесный терапевт воздействует на зажим, он, по сути, восстанавливает пьезоэлектрическую проводимость матрикса, позволяя энергии снова течь свободно.
- Философия Желания у Делёза и Гваттари
В «Анти-Эдипе» Жиль Делёз и Феликс Гваттари пишут, что самый поразительный вопрос был поставлен Райхом: почему массы желали фашизма? Они согласны с его выводом — массы не были просто обмануты какой-то пропагандой, наоборот, пропаганда просто удовлетворяла запрос общества. Чтобы понять, какую революцию совершил Райх в философии, нужно рассказать о том, что такое для Делёза желание.
Для Делёза трактовка желания как нехватки — это не просто философская ошибка, а мощнейший инструмент контроля. Он называл это «великим страхом» или «трагедией желания». Если мы верим, что желание — это дыра, которую нужно заполнить (то есть что нам чего-то хочется, потому что у нас чего-то нету), то у желания всегда есть какая-то причина в прошлом. Когда желание определяют через нехватку, им становится легко манипулировать. Человек превращается в вечного импотента, потребителя каких-то товаров, идей или терапии, который всегда чувствует себя недостаточным. Когда желание понимается как нехватка, оно вытесняется из реальности в мир грёз.
У Делёза же, как и у Райха, желание производит реальность: вы идёте, строите дом, создаёте какую-то музыкальную группу благодаря желанию, а не потому, что у вас чего-то нету. В концепции нехватки желания производят фантазмы — вы сидите и мечтаете о том, чего у вас нет. Для Делёза это катастрофа, потому что энергия, которая могла бы менять мир, революционная сила, тратится на внутренние мультики в голове и на самокопание. У Делёза идея обладания объектом желания — это иллюзия, которая создана для того, чтобы остановить потоки желания. Слово «иметь» лишено какого-либо смысла — мы ничем не владеем, мы являемся частью процесса. Когда мы говорим «это моё», мы проводим границу и пытаемся остановить желание, его как-то зафиксировать. Желание по природе стремится к детерриториализации, к бегству и к выходу за свои границы, поэтому обладание — это всегда попытка власти или нашего эго приручить живой ток желания, превратить его в мёртвую собственность. Желание — это продуктивное производство, чистая энергия и сборка, которая постоянно движется и меняет ландшафт. Попытка зафиксировать желание внутри субъекта и объекта — это терапевтическая ошибка капиталистической ментальности.
Делёз говорит о желающих машинах. Рассмотрим этот концепт на примере машины и гонщика Формулы-1. В момент заезда не существует отдельно гонщика и отдельно болида — существует симбиотическая технолибидинальная сборка: трасса, шина, нервное окончание, бензин и адреналин. Заявление «Я владею этим болидом» — это иллюзия властной инстанции. Владеть процессом движения невозможно. Попытка остановить машину и запереть её в музее ради демонстрации статуса владельца машины — это кастрация идеального потока. Машина жива, пока она включена в производство интенсивности, а не в реестр вашего имущества. Вместо обладания Делёз предлагает становление: вы не имеете собаку, вы взаимодействуете с ней, меняете свой ритм жизни, запахи, привычки; вы не имеете знания, вы находитесь в процессе мышления, подключаясь к потокам идей других философов. Поскольку желание — это производство, оно не хочет взять что-либо и положить в карман, оно хочет продолжать течь. Художник не владеет своим талантом или своей картиной, он — это машина, через которую желание производит живопись. Как только он начинает обладать своим стилем, он перестаёт быть творцом и становится ремесленником, который эксплуатирует свою старую схему. Обладать чем-то у Делёза — значит остановить жизнь. Свободное желание ничего не копит, оно постоянно пересобирает реальность, двигаясь дальше.
Делёз часто использует термин «потоки». Ток не существует до того, как он потёк, это было бы просто напряжение в сети. Ток — это и есть само действие. В отличие от обычного электричества, желание у Делёза само создаёт себе провода, оно не течёт по заранее проложенным рельсам — это было бы привычкой или инстинктом, каким-то автоматизмом. Желание — это ток, который в процессе движения проплавляет себе путь, создавая новые связи. Если нет тока — машина мертва, если нет машины — току не по чему течь. Мы — это перекрёстки таких потоков желания. Мы не владеем желаниями, мы — это место, где эти токи пересекаются и на мгновение подключаются к разным розеткам: к книгам, к людям, к идеям или вещам.
Делёз переворачивает классическую логику причинно-следственных связей с ног на голову. В традиционной мысли от Аристотеля до Фрейда желание — это следствие. У Фрейда: я голоден, потому что есть биологическая причина, существовавшая до возникновения желания, вследствие чего я хочу есть. Фрейд говорит: «У меня травма, потому что существует какая-то психологическая причина, как следствие — я желаю вашего внимания, например, поэтому мы будем работать с травмой, чтобы вас вылечить, чтобы у вас были какие-то другие желания». Для Делёза всё наоборот: желание всегда causa sui, или причина самого себя. Желание не нуждается в поводе, чтобы возникнуть, оно — сама материя жизни, которая постоянно зудит и требует течения, оно не «почему». А то, что мы обычно называем причиной, Делёз назвал бы результатом работы желания, которое уже зацепилось за определённые объекты, чтобы куда-то течь. Сначала идёт поток желания, и только потом он оформляется в понятную нам причину, мы придумываем какое-то оправдание уже после того, как желание подключилось к объекту.
Какой политический вывод можно из этого сделать? Если у желания нет внешней причины, значит, его нельзя исправить, вернув к какому-то правильному истоку — его можно только перенаправить. Власть боится желания именно потому, что оно — беспричинная, непредсказуемая сила, дух жизни, который веет, где хочет. Если бы у него была причина, то власть могла бы устранить эту причину и успокоить людей, но желание Делёза неуправляемо в своей основе, оно просто производит реальность, сметая старые структуры.
Делёз и Гваттари в «Анти-Эдипе» хвалят Райха за то, что он первым перестал считать желание просто какой-то картинкой в голове. Райх и Делёз согласны в главном: желание не репрезентирует реальность, оно её создаёт. Если у вас есть зажим по Райху, то это не просто психологическая проблема, это буквально заблокированный кусок энергии. Делёз подхватывает эту идею и говорит, что подавление желания в обществе — это физическая блокировка потоков. Фашизм для Делёза, как и для Райха — это не ошибка в идеологии, это ситуация, когда массы захотели направить свой оргон на собственное угнетение. Несмотря на то, что современники считали Райха психом, Делёз называл его единственным выжившим в психоанализе. Психоанализ превратил желание в бесконечный сеанс герменевтики: «что значит этот сон?», «что символизирует эта оговорка?». Но для Делёза это было превращением живого потока в кладбище смыслов. Райх сказал: «Мне плевать, что это значит, важно — как это течёт». Делёз восхищался этим переходом от символов к машинам.
— НЛО и уход за пределы системы
В конце жизни, уже будучи в США, Райх обратил свой взгляд к небесам, которые, по его мнению, были полны неопознанных летающих объектов. Райх называл неопознанные объекты термином ЕА (от слов Energy и Alpha). Он считал, что это не просто корабли пришельцев, а аппараты, которые используют оргонную энергию в качестве топлива. Он утверждал, что пришельцы враждебны и пытаются истощить земные запасы жизненной энергии, превращая планету в пустыню через накопление мёртвого оргона. И Райх использовал своё изобретение — клаудбастер (укротитель облаков), который изначально предназначался для вызывания дождя. Он верил, что с помощью этой установки можно обесточивать НЛО и выкачивать из них оргонную энергию.
С точки зрения психиатра — это бред. Но с точки зрения Делёза — это то, что Делёз называет детерриториализацией, или перекодированием реальности. Райх уплыл за пределы системы, которая пыталась его классифицировать. Делёз пишет: «Райх всегда видел вещи в терминах потоков. Он единственный, кто сохранил в психоанализе концепцию желания как живой материальной силы, а не как театральной пьесы про папу и маму».
Делёз считал, что Райх сломался только в одном: он всё ещё хотел, чтобы его желание было здоровым или природным. Райх пытался найти норму. У Делёза никакой нормы нет. Райх был для Делёза своего рода пророком в пустыне, который первым нащупал электричество жизни, но не имел достаточно современных инструментов, чтобы описать его без какой-то мистики, и, подобно Моисею, не дошёл в землю обетованную. Для Делёза желание может быть любым: здоровым, разрушительным или искусственным, у него нет правильной природной формы, которую нужно просто восстановить. Райх считал оргастическую потенцию высшим критерием здоровья, выходом энергии оргона. Делёз это критиковал, считая, что привязка желания к оргазму — это способ снова загнать его в рамки удовольствия и нехватки. Для него желание — это сам процесс, а не разрядка в конце.
Когда через человека проходит энергия желания, вместо того чтобы направить этот поток на творчество, система предлагает ему вступить в партию, надеть форму и ненавидеть каких-то конкретных людей. Желающая машина человека подключается к машине государства. Человек получает удовольствие от маршировки, потому что его энергия хоть куда-то течёт, но теперь эта энергия работает на его собственное угнетение.
- Плоть Мерло-Понти и расширение горизонта реальности
Мерло-Понти был классическим философом-феноменологом, а Райх — врачом-радикалом, но их идеи сходятся в одной точке: тело — это не объект, которым я владею, тело — это я и есть. Для Райха мышечный зажим — это не болячка в теле, это застывшая эмоция. Если у человека зажат рот, это не просто спазм мышц, это само его существование как молчащего или как сдерживающего крик.
Мерло-Понти ввёл понятие плоти. Плоть — это не мясо из магазина, это живая ткань мира, которая способна чувствовать. Моё тело — это то, через что мир становится для меня реальным. Панцирь Райха — это застывшая плоть Мерло-Понти, это место, где мир перестаёт чувствоваться, где связь с реальностью обрывается.
Представьте, что ваша правая рука касается левой. В этот момент левая рука — это объект, вещь, которую трогают, а правая рука — это субъект, тот, кто чувствует. Но через секунду они могут поменяться ролями. Тело — это единственная вещь в мире, которая может быть и вещью, и сознанием одновременно. Плоть — это то, что позволяет этому обмену происходить. Мы не просто смотрим на мир, мы — часть ткани мира, которая смотрит на саму себя. Границы нашего тела, нашей плоти не заканчиваются кожей. Когда слепой привыкает к трости, он перестаёт чувствовать палку в руке, он начинает чувствовать конец трости, которым он касается тротуара. Трость становится частью его плоти, его «я» выносится за пределы тела.
В Библии говорится: «И стали двое одной плотью». Не одной душою и не одним телом, но стали одной живой, чувствующей плотью. Лу Саломе писала: «В любви происходит это чудо: два существа внезапно начинают видеть мир не только своими, но и чужими глазами, и именно благодаря этому мир становится для них вдвое шире, богаче и глубже. Любящий больше не заперт в своей одинокой перспективе, он обретает зрение другого, и в этом совместном видении реальность впервые раскрывается во всей своей полноте».
Райх говорил, что панцирь — это застывшая граница. Мерло-Понти же говорит, что плоть — это живая граница, которая может расширяться через инструменты, любовь или музыку, или, наоборот, сжиматься. Мерло-Понти использует странную, но красивую мысль: я могу видеть вещи только потому, что я сам — видимая вещь. Когда художник пишет лес, он не просто копирует деревья — он чувствует, как деревья смотрят на него. Он и лес сделаны из одной и той же материи, из плоти мира. Чтобы понимать холод воды, я сама должна иметь температуру; чтобы понимать твёрдость камня, я сама должна иметь плотность.
Панцирь Райха в этой системе — это шрам на плоти, это место, которое потеряло чувствительность. Человек с панцирем перестаёт быть прозрачным для мира, он становится тяжёлым, непроницаемым объектом. Он больше не чувствует, как мир на него смотрит, он чувствует только свою изоляцию. Вспомните чувство, когда вы идёте по улице и чувствуете на себе чей-то взгляд. С точки зрения физики этого просто не может быть, потому что фотоны не толкают вашу спину. Но с точки зрения Мерло-Понти — это работа плоти. Ваше тело — это видимое, и оно реагирует на видящее, вы соединены с тем, кто на вас смотрит, общей тканью реальности.
Ключевой термин феноменологии — это интенциональность. Он означает, что наше сознание всегда направлено на что-то. Например, я хочу что-то поесть, я хочу чего-то коснуться, я хочу сказать. У здорового человека тело — это пучок возможностей. Вы видите гору, и ваше тело знает, как на неё залезть, ваше желание течёт свободно в этот мир. Теперь представьте, что у вас хронически зажаты плечи и грудь — ваша интенциональность заблокирована. Вы видите мир не как поле возможностей, а как угрозу. Ваше тело не хочет тянуться к другому человеку, потому что в мышцах записан запрет на это движение. Зажим в теле меняет ваш горизонт. Человек с панцирем буквально живёт в другом мире — в более тесном, сером и опасном, чем человек расслабленный. Его тело отказывается проецировать себя в мир. Мир человека с панцирем — это мир, в котором нельзя коснуться. И это не просто какая-то идея в голове, это физическое ощущение пространства. Райховская терапия — это, по сути, прикладная феноменология. Когда терапевт помогает убрать зажим, он не просто лечит мышцы, он расширяет горизонт бытия пациента. Человек внезапно видит мир по-новому, потому что его тело теперь позволяет ему это видеть.
- Товарный знак эмоций: Арли Хокшильд и новая форма рабства
Райх мечтал, что вскрытие панциря и освобождение эмоций разрушит капитализм. Но система сделала то, что она делает всегда — поглотила эту идею и превратила её в товар. Социолог Арли Хокшильд описывает, как наше освобождённое нутро стало новой производственной силой. Раньше капитализму от рабочего нужны были только его руки, теперь ему нужны его чувства. Стюардесса, бариста или менеджер по продажам не просто выполняют функцию — они обязаны искренне улыбаться и излучать тепло. Если для Райха расслабление лица и улыбка были признаком свободы от панциря, то по Хокшильд — это новая форма рабства. Вы обязаны вскрыть панцирь не для себя, а для клиента. Это приводит к глубочайшему отчуждению: вы уже сами не знаете, где ваша настоящая радость, а где рабочая.
На корпоративных тренингах людей заставляют выходить из зоны комфорта, делиться уязвимостью и обниматься. Это выглядит как райхианская терапия, но цель прямо противоположная. Райх хотел, чтобы мы стали неуправляемыми и живыми, а корпорация хочет, чтобы мы стали прозрачными и предсказуемыми. Если у нас есть зажим, если мы злы, грустны или недовольны — это теперь считается профессиональной непригодностью. Нас заставляют «продышать гнев» не для того, чтобы мы освободились, а чтобы мы снова смогли эффективно работать. Теперь людей эксплуатируют не столько через физический труд, сколько через их способность любить, сопереживать и быть открытыми. То есть человек снял панцирь, но обнаружил, что под ним он всё так же стоит у станка, только теперь станок — это его собственное лицо и собственные чувства.
- Послушай, маленький человек: Постанархизм и конец пророка
Конец Райха был очень печален. Пророк оргазма, человек, который обещал спасти мир энергией космоса, заканчивает свои дни в бетонной коробке, пока правительство США устраивает на улицах костры из его книг. Райх был уверен, что против него ополчились не просто чиновники и ФБР, а психоаналитики, коммунисты, фашисты и даже инопланетяне. Он ушёл, оставив нас один на один с нашими блоками, так и не дождавшись всеобщей эмансипации.
В момент глубокого разочарования в людях, которые его не понимали, Райх пишет своё эссе «Послушай, маленький человек», в котором выражены его политические воззрения, которые можно обозначить словом «постанархизм». В эссе Райх обращается не к Гитлеру и не к Сталину, а к рядовому обывателю, который позволяет им существовать. Райх утверждает, что обыватель — это человек, который в детстве подвергся кастрации на душе. Он вырос с мышечным панцирем, его тело одервенело, а чувства стали мелкими. Из-за этого он не может выносить ничего большого: великая музыка, глубокая мысль или большая любовь вызывают у него физическую тошноту, вспышки цинизма и раздражения.
Маленький человек видит «живого», как его называет Райх, человека — и этот человек дышит глубоко, он искренен и он не боится быть собой. Для маленького человека этот вид невыносим: он напоминает ему о том, от чего он сам отказался ради безопасности. Маленький человек не пытается дотянуться до уровня живого, он пытается стащить его в грязь. Он ищет в гении слабости, высмеивает его искренность, называет его безумцем или шарлатаном. Групповая травля — это способ маленьких людей подтвердить свою нормальность.
Райх задаёт вопрос: «Почему ты выбираешь вождей, которые тебя угнетают, и презираешь мудрецов, которые хотят тебя освободить?». Потому что мудрец требует от тебя изменения. Он говорит: «Дыши, чувствуй, бери ответственность», а это больно. Тиран же говорит: «Ты идеален, твоя ограниченность — это твоя сила, просто слушайся меня, и я накажу твоих врагов». Маленький человек обожает тиранов, потому что тиран — это он сам, раздутый до гигантских масштабов.
Постанархизм утверждает: государство — это не просто здание парламента, это способ, которым мы структурируем свои желания. Для Райха государство — это психосоматический зажим. Классический анархизм верил в народ, который, во-первых, жаждет свободы, во-вторых, свергнет тирана. Райх и постанархисты вслед за ним разоблачают этот миф. Маленький человек не хочет свергать тирана, он хочет быть тираном на микроуровне. Традиционная революция бессмысленна, если не проведена дефашизация психики — маленький человек просто создаст новый ГУЛАГ или новую корпорацию, потому что его внутренняя структура требует иерархии. Нам не нужен Большой Брат, когда у нас есть миллионы маленьких людей, которые готовы сожрать любого живого. Маленький человек обожает отдавать своё право голоса, свою силу и свою ответственность представителям, вождям, звёздам, экспертам. Поэтому враг — это не правительство, а наша привычка к подчинению, наш страх перед интенсивностью жизни и страсть к осуждению других.
Как только вы меняете способ взаимодействия с реальностью, свою микрополитику, власть в этой точке мгновенно испаряется. Власть размазана по поверхности общества, у неё нет единого центра, её нельзя захватить или свергнуть — её можно только перестать практиковать. Мы ведём себя так, будто закон существует объективно, как гравитация. Но закон существует только потому, что мы в него верим и боимся его. Власти нет в том смысле, что она — чистый продукт нашего воображения, который материализуется через наш страх. Если вы считаете, что власть — это что-то внешнее, вы уже проиграли. Власть — это ваш способ дышать и двигаться, она вшита в ваши мышцы. Если вы расколдовываете своё тело и желание, вы обнаруживаете, что внешняя власть — это просто декорация, которая держится на вашей готовности быть маленьким человеком. Власти нет, как нет внешнего врага, есть только производство подчинения здесь и сейчас. Свобода у Райха, в маленьком человеке и в постанархизме — это не жизнь после революции, а способность создавать зоны, где власть в данный момент не работает.
- Тупик физической любви
Сексуальная революция шестидесятых — это уникальный момент в истории, когда психоанализ вышел на улицу, а философия превратилась в политику. Вильгельм Райх, который умер в пятьдесят седьмом, был её невидимым святым, чьи идеи (часто, конечно, упрощённые) стали лозунгами целого поколения. Именно он придумал само понятие «сексуальная революция». Лозунг сексуальной революции «Занимаясь любовью, а не войной» — это чистый Райх. Счастливый, удовлетворённый человек органически не способен быть агрессивным солдатом или покорным винтиком.
Фрейд считал, что культуру строят на подавлении секса, на сублимации. Райх ответил, что такая культура больна и ведёт к ГУЛАГу. Революция выбрала путь Райха — полная разрядка здесь и сейчас. Революция победила, но совсем не так, как хотел Райх. Секс стал товаром, сексуальность освободили от запретов, но тут же упаковали в маркетинг. Вместо оргонной пульсации люди получили механический секс, который стал новым видом спорта или обязанностью каждого приличного человека.
А в 1967 году у Сержа Генсбура был тайный и очень страстный роман с Бриджит Бардо. После одного неудачного свидания Бардо потребовала от него в качестве извинения написать самую красивую песню о любви, которую только можно представить. За одну ночь Серж написал песню. Они записали её в студии за 2 часа в обстановке строжайшей секретности, но наутро об этом узнала пресса. Муж Бардо, немецкий миллионер Гюнтер Сакс, был в ярости. Испугавшись скандала и развода, Бриджит умоляла Сержа не выпускать запись, и он согласился, сказав: «Я делаю это ради любви».
Но через год Генсбур познакомился на съёмках с молодой английской актрисой Джейн Биркин. Когда он предложил ей перепеть этот хит, Джейн согласилась. Когда версия с Биркин вышла в 1969 году, разразился международный скандал. Официальная газета Папы Римского назвала песню непристойной, а звукозаписывающую компанию в Италии преследовали по суду. Центральная фраза песни: «Физическая любовь — это тупик» (L’amour physique est sans issue). Серж Генсбур называл своё творение антисекс-песней, подчёркивая невозможность истинного единения душ через физическую близость. Генсбур считал, что даже самый страстный физический акт не может привести к полному слиянию душ или преодолению одиночества двух людей. Физическая любовь даёт лишь временное удовлетворение, но не решает проблему экзистенциальной отчуждённости. В интервью Генсбур называл своё творение антисекс-песней, а не призывом к разврату — он хотел показать тщетность погони за удовольствием без привязанности. Эта фраза выступает как горький, циничный комментарий к самому процессу, который так откровенно изображён в песне. Но ирония заключается в том, что несмотря на этот философский, даже грустный подтекст, из-за имитации оргазма и откровенности текста большинство слушателей и критиков восприняли песню как оду свободной любви и сексуальную провокацию.
По Райху, оргастическая потенция требует чувств. Достичь полноценной разрядки биологической энергии оргона можно только при полной самоотдаче, которая невозможна без нежности и любви к партнёру. Секс без любви — это порнографический секс. В современном мире, по Райху, секс часто пропитан яростью, презрением, самоутверждением и садизмом. Такой секс не приносит облегчения, а лишь усиливает мышечный панцирь.
